Путешествие в Шамбалу.

Путешествие в Шамбалу.

В Катманду я снова вспоминаю о своей смерти. Только о ней я и размышляю день-деньской, наблюдая за тем, что происходит там, где когда-то располагался могильник Нага Талапа. Теперь здесь простирается огромная, изборожденная тропинками, окруженная белыми и красными монастырями пустошь, выжженная солнцем площадь со скудными пучками травы, высохшими кустарниками и обилием мусора. Именно он и привлекает сюда стада откормленных, коров с блестящими боками и величественных, белоснежных, широкорогих волов. Эти прекрасные животные, словно шагнувшие с картинок из жизни Кришны, с явным удовольствием поедают пластиковые мешки, старые газеты и гнилые овощи, а потом лежат, облепленные сидящими на них птицами, погруженные в глубокую медитацию, которой может позавидовать любой йог. Пустошь нравится собакам, особенно сукам с многочисленными собачьими стаями. Рассказывают, что махасиддха Кукурипа последние годы своей жизни проводил в окружении сук, которые на самом деле были дакини, отказавшись от общения с людьми. Возможно, и теперь, распевая свои эксцентрические песни, он бродит по пустырю, поскольку замечаю, как собаки вереницей начинают иногда следовать за кем-то незримым, а то укладываются в кружок, уставившись в одну точку, и вдруг принимаются отчаянно лаять, а по ночам, словно вторя кому-то, охваченному неземной тоской, разражаются душераздирающим воем.

Любят это место и люди. Они, как коровы или собаки, испытывают необходимость непременно здесь облегчиться, таким образом, превращая космический могильник в космическую уборную. Справляя свою нужду, как того требует природа, они сердечно меж собой беседуют или приглашают проходящих мимо знакомых присоединиться к этому занятию. Тибетские бабульки закидывают на головы юбки и посверкивают белыми задницами, мужчины, затянув звонкоголосые гималайские песни, долго и деловито ковыряются у себя в причинном месте, а детвора - едва научившиеся ходить маленькие монахи - с нескрываемым удовольствием выныривают из своей священной, но весьма неудобной одежды и сидят под кустом, в чем мать родила. Их коллеги постарше приходят на пустырь погонять в футбол или поиграть в бейсбол. Для этого монахи - любители спорта отгородили для себя не слишком загаженный земельный лоскут могильника. Перед началом соревнований великие энтузиасты еще и переодеваются, на глазах превращаясь будто бы сошедших с обложки журнала "спортсменов", а те, кто наиболее отдается доктрине Будды, бегают в развевающихся монашеских юбках или уж хотя бы завязывают их между ногами наподобие шаровар.

Миряне тоже играют: в карты, шашки, кости. Они не столь разборчивы, как монахи, поэтому усаживаются где попало, среди мусора и испражнений. А может, они уже познали то, о чем пели медитирующие на кладбищах йоги и йогини: "Сансара, украшение нирваны, бесценное ожерелье из драгоценных камней и навоза...". Дети игроков в это время ищут клады и бурно радуются, найдя какую-нибудь железку, осколок, а что уж говорить о жестянке из-под "Пепси"! На пустоши также дискутируют, читают газеты, загорают на солнце или спят. По тропинкам один за другим бредут торговцы, во весь голос распевая свои литании, рекламные песни, просто орут или выкрикивают один-единственный магический клич: "Барам!", по-видимому, имеющий отношение к тому, что находится в корзинке, накрытой красными, влажными тряпочками, а корзинка установлена на голове высокорослого жилистого продавца. Пронзительный, прерываемый свистом, крик: "Апли! Апли!" сообщает о полюбившейся всем белесой жидкости, булькающей в больших глиняных кувшинах, висящих на коромысле. "Дардум! Дардум!" - стучит в бубен сладкоглазый усач, словно дерево изобилия, увешанный пластмассовыми браслетами всех цветов радуги, пакетиками со сверкающими тилаками, бюстгальтерами, чулками, трусиками... В плоских плетеных корзинах, прикрепленных к коромыслу, в маленьких глиняных мисочках здесь разносят почти весь товар: зыбко подрагивающий свежайший творог; готовый к употреблению, заботливо заквашенный в глиняных мисках йогурт; приправы, способные удовлетворить вкус любого требовательного гурмана; веера из павлиньих перьев, метелки из пальмовых листьев, птицы в клетках, национальные шапочки типа пилоток, мотоциклетные шлемы, как попало сваленные статуэтки Шивы, Ганеши или Будды и гирлянды оранжевых цветов, чтобы почтить их алтари.

Однако любимейший товар всех гостей могильника - розовые сладости, развешенные длинными рядами на поперечине поднятой вверх палки. Их продавец, издалека напоминающий священнослужителя, несущего хоругвь во время крестного хода, о своем появлении сообщает позваниванием в колокольчик. Изредка здесь появляются и шерпы, похожие на кусочки сушеного мяса мужчины мелкого телосложения, их обычная одежда - обтрепанные шорты и переброшенная через плечо веревка. Люди посмеиваются, дескать, вон они, босые, полуголые, доставляют альпинистов на Эверест, и никому в голову не приходит, что проводник, в единственном числе, волокущий на плечах две чугунных ванны или гигантский стальной сейф, заслуживает занесения в книгу рекордов Гинеса.

По вечерам на пустоши жгут костры, бродяги варят себе еду, а потом засыпают на теплой золе. Ночью, стоит только несколько затихнуть собачьему лаю, здесь слышится странный и очень таинственный звон. Наблюдаю, вслушиваюсь, обоняю и иногда чувствую, что приближаюсь к какому-то очень важному ответу. К центру мандалы. К Шамбале, которая находится здесь и теперь. И всякий раз пугаюсь, - вдруг мне не хватит времени для последнего шага. Тех нескольких роковых мгновений, которые в масштабе человеческой жизни, наверное, означают месяцы, годы, даже десятилетия. Я все еще панически боюсь смерти и плачу, потрясенная мыслями о ней. Меня не утешают даже светлые образы Йеше Тсогьял, Мачиг Лабдрон или Джетсунмы, которые я выстраиваю перед глазами. Однажды в таких вот расстроенных чувствах меня застает Рик. Он сразу начинает настойчиво допытываться о причинах, в ответ говорю лишь, что свято верю - скоро умру. Тут он принялся настаивать, чтобы я непременно посетила Лхамо, женщину-оракула из Катманду, которая, находясь в трансе, во власти божества, излечиваете все болезни неизвестными и непонятными методами, недоступными современной западной медицине.

О женщинах-оракулах, врачах и экзорцистках я уже немало была наслышана за время моих странствий по Ладакху. Рассказы всех европейцев таили в себе какой-то первобытный ужас, потому-то я, мучимая своим извечным любопытством, не имеющим никаких границ, так и не решилась побывать ни у одной Лхамо. Рик принялся убеждать, что здешняя предсказательница необычайно приятная и нежная женщина.

- Только в трансе она иногда бывает жестокой и страшной, - прибавляет он как бы между прочим.

Как мы и условились, на следующее утро мы отправляемся на встречу с Лхамо. К нам еще присоединяется Марина, врач из Санкт-Петербурга, принадлежащая к старой докторской династии, десятилетия носившаяся на "Скорой помощи", не брезговавшая ремеслом патологоанатома, зарабатывавшая на жизнь в отдаленных амбулаториях Сибири, чтобы поставить на ноги сына, которого одна растила. Она, изрядно битая жизнью, отличалась острым язычком и все, происходившее вокруг, комментировала не без иронии, используя едкий сленг петербургских старожилов.

Рик ведет нас лабиринтами грязных дворов, затем мы поднимаемся по лестнице, где на ступеньках шумно играют сопливые, полуголые дети, наконец входим в дверь, украшенную тибетской магической диаграммой, оберегающей от зла, и оказываемся в небольшой комнате, где уже сидят человек пять инджи.

Обмениваемся неловкими взглядами, как люди, считающие себя порядочными, но в то же время готовыми поучаствовать в не слишком приличной акции, и оттого избегающие свидетелей. Молодая, красивая, гибкая, как тростник, тибетка угощает нас всех чаем, однако это не снимает напряжения. Начинается ритуал знакомства, каламбуры, нервные смешки, как будто мы все собрались здесь просто так, поболтать. С алтаря на нас взирает весело улыбающийся Далай Лама. На стене висит и подписанный представителем Его Святейшества сертификат, свидетельствующий, что "госпоже Долкар Сакьяпа позволено заниматься экзорцизмом в качестве лечебной психотерапевтической техники", так же подтверждается, что "эта женщина является подлинным воплощением богини Дордже Юндронмы - шаманской манифестации космических сил - поэтому она может совершенно надежно выполнять экзорцизм, а также консультировать в случае возникновения каких-либо физических, психических проблем или болезней". От слов "МАНИФЕСТАЦИЯ КОСМИЧЕСКИХ СИЛ" меня начинает бить озноб. А может, просто в комнате холодно, потому что у всех изо рта идет пар. На стене объявление, в котором содержится просьба, чтобы пациенты приходили, умывшись и надев чистое нижнее белье, а также напоминание, что уходя следует заплатить Лхамо за работу. В гулком, как колодец, дворе гомонят дети. Гудит Катманду. Неожиданно в комнату входит высокая крупного телосложения, пожилая тибетка. И хотя она ничем не отличается от тех женщин, которые гурьбой ходят вокруг ступы Будханатха целые дни напролет с несмолкающей мантрой ОМ МАNI РАDМЕ НUМ на устах, сразу совершенно ясно, что это - Лхамо, воплощение КОСМИЧЕСКИХ СИЛ. Она потирает озябшие руки, потягивается и смеется:

- Холодно... лень одолевает... и опять пришло много несчастных людей...
Угощая нас, уже окончательно ошалевших, дешевым печеньем, повторяет еще раз:
- Много несчастных людей...
Потом появляется ее муж, коренастый, крепкий, улыбающийся, все называют его Пала - Батя, и приглашает перейти в другую комнату.

Это помещение несколько просторнее, с небольшим, предназначенным для оракула помостом у задернутого занавеской окна. Здесь также имеется предельно скромный алтарь и изображение Дордже Юндронмы, белой богини, улыбающейся довольно, сердито и язвительно. В вытянутой, как кишка, комнате уже сидит десяток тибетцев и непальцев. Они все, особенно женщины, выглядят настроенными очень набожно и не на шутку перепуганными.

Пала вносит большую красную пластмассовую миску, на дне которой насыпано муки цампы, затем - посуду с горячей водой и под конец - тлеющую кадильницу с горьковато пахнущими травами. Входит и сама Лхамо. Она как-то виновато улыбается, жестами показывая, что ей не нужно ни кланяться, ни иным образом выражать уважение.

Лхамо останавливается перед алтарем и вполголоса произносит молитву. Полощет рот, окуривает себя и других дымом горьковатых трав. Шепотом принимается повторять тайные мантры. Дышит она все шумнее, и, хотя она стоит по-прежнему на том же самом месте, кажется, будто она страшной быстротой удаляется от нас. Ее тело начинают сотрясать конвульсии, совсем как у человека, посаженного на электрический стул. Земная женщина теряет сознание, и в нее вливается космическая мощь, богиня Дордже Юндронма. "Фу-у-у-ур!!!" - исторгает крик божество и начинает хохотать звучным, высоким голосом. Дордже Юидронма поворачивается к собравшимся, и все даже съеживаются от ее взгляда, хотя глаза самой Лхамо прикрыты, а сквозь подрагивающие веки виднелись только белки. Она горстями зачерпывает рассыпанное вдоль алтаря зерно и с хохотом швыряет людям в лицо с такой силой, что некоторые вскрикивают от боли или прикрывают головы руками. Затем она трижды кланяется, касаясь земли лбом и ладонями. Потом хватает меч, вложенный в кожаные, украшенные лентами пяти цветов ножны, и, вздыхая, ойкая, хохоча, принимается бить им себя саму. Все движения женщины-оракула исполнены особей силы и яростности. Лхамо усаживается, вытаскивает из-под алтарного столика окованный металлом чемодан, с грохотом его открывает и достает оттуда обрядовую одежду, прежде всего прикрывает рот и нос красной треугольной косынкой, а на голову надевает маленькую шапочку того же цвета, именуемую "колпаком для черепа", повязывает передник, на плечи накидывает плащик из темно-синей парчи, символизирующий одеяние божества, и водружает на голову пятикрылую корону, затертую в долгой череде ритуалов. Пока она выполняет все это, глаза ее напоминают два белых полумесяца. Лхамо хватает колокольчик, дамару и заводит песню низким грудным голосом, раскачиваясь в такт всем телом. Ее песнь становится все безумнее, пока не превращается в протяжный, нечеловеческий, неземной крик, перерастающий в гимн космической силе, необузданной страсти, бешеной скорости, головокружительному полету, непередаваемой свободе. Непальцы и тибетцы молятся, не поднимая глаз, а внимательно наблюдающие за всем западные "эксперты" выглядят окончательно сломленными.

То, что называют трансами тибетских оракулов самых разных уровней, думаю, наглядно открывает иную, трансцендентную, незнакомую, величественную и могущественную реальность, которую своим скептическим, не способным по-настоящему верить умом мы не хотим ни познавать, ни признавать. Транс не является точным словом, чтобы передать действо, во время которого, как утверждается, человеческое сознание покидает тело и уступает место куда более могущественной, потусторонней силе невидимых миров. Ведь наивно считать, будто тот уровень реальности, который в состоянии воспринять наше замутненное сознание и несовершенные ощущения, является единственным или что там существуют лишь те создания, которых мы можем видеть собственными глазами.

Воздух в комнате словно наэлектризован, и многих здесь собравшихся сотрясает нервная дрожь. Лхамо на алтаре раскладывает приношения богам, разворачивается к нам лицом и, глядя белыми, прищуренными глазами, пальцем указывает на первого пациента. Черноволосый кудрявый очкарик неохотно выступает вперед и, стеснительно озираясь, ежась, усаживается напротив Лхамо.

- Имя? - спрашивает Лхамо по-английски, хотя рядом уже сидит и приготовилась переводить ее красотка-племянница Тсеринг.
- Карл, - шепчет мужчина.
- Страна?
- Аргентина.
Карл поворачивается ко веем, находящимся в комнате, словно умоляя не смотреть и не слушать. Лхамо сосредоточенно нащупывает пульс пациента, а потом еще что-то исследует, нажимая кончиками пальцев обеих рук.
- У тебя камни в почках, - говорит она, беря из чемодана металлическую трубку, - и солей скопилось много в коленных суставах. Правильно?
Аргентинец лепечет, словно в чем-то виноватый:
- Все - правда. Я иногда даже хромаю.

Женщина-оракул велит ему повернуться, приподнимает рубашку и через металлическую трубочку, которая не касается ни ее губ, ни спины больного, и принимается что-то сосать. Рот Лхамо наполняется темной жидкостью, она выплевывает эту жидкость в протянутую Палой серебряную мисочку, а потом наклоняется и зубами впивается в спину Карла рядом с почками. Мужчина морщится от боли, а воплощение Дордже Юндронмы выплевывает в мисочку кровавый сгусток и, промыв его водой, показывает аргентинцу и всем нам.
- Камни, - говорит.
Мы и сами видим, что камни.
- Теперь буду приводить в порядок сосуды, - докладывает Лхамо, глядя белыми полумесяцами глаз.
- Вылезай из джинсов.

Аргентинец смотрит на нас глазами идущего на закланье теленка, но послушно выполняет ее волю. Лхамо вытаскивает из ножен свой меч, водит им по ногам мужчины, затем снова принимается сосать. Вскоре в серебряной мисочке уже лежат кристаллы соли. - Можешь забрать, они красивые, - говорит Лхамо и, схватив бубен, бросает на него щепотку зерен, пересчитывает.

Это - гадание "Мо". - Все OK, - улыбается.
- Теперь долго у тебя не будет никаких проблем, кудрявчик.

Пока аргентинец, шатаясь от волнения, никак не может попасть в штанины джинсов, женщина-оракул полощет горло, отхаркивается, сплевывает и снова принимается бешено бить в бубен. Этот оглушающий грохот словно придает ей новые силы, а я, несчастный теоретик, вспоминаю Элиаде, писавшего, что бубен всегда имел особенно важное значение в шаманских ритуалах и был как бы магическим средством сообщения в экстатическом путешествии к "центру Мира", в небесное и подземное королевства, своим звуком обуздывая и повергая духов, а ритмом помогая шаману сосредоточиться, оставаясь в состоянии транса. Но вот Лхамо уже показывает пальцем на меня, и я, вдруг охваченная страхом, упорно отговариваюсь, клянусь, что пришла сюда только из любопытства. Женщина-оракул еще раз повелевающе машет мне, но, к счастью, вперед уже выступает и семенит к ней болезненного вида мужчина-непалец, подталкиваемый толстушкой-женой.

Лхамо, даже не пощупав пульса, начинает что-то злобно выкрикивать. Толстушка украдкой вытаскивает из сумочки початую бутылку виски, а шаманка, свирепо ругаясь, лупит человечка и мечом, и ножом, и пхурбой, и даже бубном, потом разрывает у мужчины на груди рубашку, впивается в солнечное сплетение и, выплюнув в бутылку отвратительную коричневую слизь, велит непальцу пить. Тот, морщась, икая и проливая слезы, послушно делает это.

1 2 »

« История Цигун. | Альтернативное зрение. »

Здесь может быть Ваша реклама!